A+ A A-

Дитрих Бонхёффер Часть 6 ПИСЬМА К РОДИТЕЛЯМ

Оцените материал
(0 голосов)

25.9.43

...Я бы предпочел, чтобы предположительный срок рассмотрения такого дела сообщался бы сра­зу. Ведь в моей теперешней работе я многое мог бы организовать по-другому и более плодотвор­но. В конце концов мы же так устроены, что доро­ги каждая неделя, каждый день. Как это ни пара­доксально, но я вчера был по-настоящему рад, узнав сначала о допуске адвоката и затем об орде­ре на арест. Теперь, должно быть, кажущемуся бесцельным ожиданию скоро наступит конец. Все же именно благодаря длительному сроку моего пребывания здесь я получил такие впечатления, о которых никогда не забуду... Между прочим, в ходе работы я обратил внимание на то, что сво­бодное сочинительство, не связанное с теологией, также доставляет мне удовольствие. Но я только сейчас по-настоящему понял, насколько труден немецкий язык и как легко его испортить!

 

Перечитывая письмо, я нашел, что в нем чув­ствуется некоторая неудовлетворенность. Мне не хотелось бы, чтобы создавалось такое впечатле­ние, потому что это не соответствует действитель­ности. Хотя я всей душой рвусь отсюда, тем не менее я думаю, что ни один день не пропал да­ром. Как и в чем отзовется этот период в буду­щем, пока неизвестно. Но он отзовется непремен­но...

Хотя я всей душой рвусь отсюда, тем не менее я думаю, что ни один день не пропал да­ром. Как и в чем отзовется этот период в буду­щем, пока неизвестно. Но он отзовется непремен­но...

4.10.43

...Стоят чудесные осенние дни, и я пожелал бы вам — и себе с вами — оказаться во Фридрихс- брунне; того же желаю и Хансу с семейством — они ведь все так любят наш домик. Но много ли на свете найдется нынче людей, которые еще мо­гут исполнять свои желания? Честно говоря, я не согласен с Диогеном, что высшее счастье — в от­сутствии всяких желаний, а пустая бочка — идеал жилья; зачем говорить на черное, что оно белое? Но тем не менее я считаю, что вынужденная необ­ходимость отказаться от желаний на некоторое время весьма полезна, особенно в молодости; де­ло только не должно доходить до полного отми­рания желаний, когда человека охватывает без­различие. Но такая опасность в настоящее время мне совершенно не угрожает...

Только что получил еще одно письмо от К. Мне кажется удивительным, что он постоянно об этом думает. Какое представление о мире могло сложиться в этой 14-летней голове, если он меся­цами вынужден писать письма в тюрьму своему отцу и своему дяде-крестному. В такой голове найдется не слишком много места для иллюзий относительно этого мира. Для него, вероятно, эти события означали конец детства. Передайте ему мою благодарность, я уже радуюсь предстоящей встрече с ним.

Просто прекрасно, что вы еще захватили «Си­стематическую философию» Гартмана. Я теперь засел за нее и провожусь, наверное, несколько не­дель, если, конечно, меня не прервет желанное известие...

13.10.43

Передо мной стоит яркий букет георгинов, принесенный вами вчера, и напоминает мне о том дорогом для меня часе, который удалось провести с вами, о саде и вообще о том, как прекрасен мир в эти осенние дни. Одно стихотворение Шторма, с которым я познакомился на днях, как-то связано с этим настроением и не выходит из головы, как навязчивый мотив:

«То так, то этак все идет,/

Без­грешно ли, греховно—/

Но мир земной хорош, а жизнь/

Светла и полнокровна!»

Для того, чтобы узнать это, достаточно, оказывается, пучка пе­стрых осенних цветов, взгляда из окна тюремной камеры и получаса «движений» на дворе тюрьмы, где как-никак растет несколько живописных ка­штанов и лип. Но в конечном счете, по крайней мере для меня, «мир» сводится к тем немногочи­сленным людям, которых я хотел бы видеть и с которыми хотел бы быть рядом... Если бы ко всему прочему я мог бы по воскресеньям иногда послушать хорошую проповедь (ветер порой до­носит до меня обрывки хоралов), то было бы еще лучше...

...Сегодня праздник Реформации, день, кото­рый именно в наши времена может заставить сно­ва призадуматься...

За последнее время я снова много писал, и для всего того, что я запланировал на день, мне часто не хватает времени, так что у меня иногда возни­кает забавное чувство, будто здесь — для тех или иных мелочей — «нет времени»! По утрам после завтрака, т. е. приблизительно с 7 часов, я зани­маюсь теологией, потом пишу до обеда, после обеда читаю, затем следует одна глава из «Все­мирной истории» Дельбрюка, потом английская грамматика, по которой я все-таки могу кое-чему научиться, и, наконец, в зависимости от настрое­ния, снова пишу или читаю. К вечеру я устаю на­столько, чтобы с удовольствием лечь в постель, но не настолько, чтобы уснуть... 7

31.10.43

...Сегодня праздник Реформации, день, кото­рый именно в наши времена может заставить сно­ва призадуматься. Спрашиваешь себя, почему де­ло Лютера привело к полной противоположности тому, к чему он стремился, что омрачало ему са­мому последние годы жизни и даже иногда вызы­вало у него сомнения в смысле его жизни. Он до­бивался подлинного единства церкви и Европы, т. е. христианских народов, а результатом был ра­скол церкви и Европы. Он стремился к «свободе христианина», а следствием было безразличие и одичание. Он хотел восстановить подлинно мирской общественный уклад без церковной опе­ки, а результатом было восстание уже в Крестьян­ской войне и вскоре после того — постепенное рас­стройство всех подлинных жизненных связей и установлений. Я припоминаю полемику между Холлем и Гарнаком в период моего студенчества вокруг вопроса, пробивают ли великие духовно- исторические движения себе путь благодаря своим первичным или благодаря вторичным мо­тивам. Тогда мне казалось, что прав Холль, от­стаивающий первую точку зрения. Теперь я ду­маю, что он заблуждался. Еще 100 лет назад Кьеркегор утверждал, что сегодня Лютер пропо­ведовал бы полную противоположность тому, о чем он говорил в свое время. Думаю, что это верно — cum grano salis.

...Еще 100 лет назад Кьеркегор утверждал, что сегодня Лютер пропо­ведовал бы полную противоположность тому, о чем он говорил в свое время. Думаю, что это верно — cum grano salis...

Еще одна просьба: не могли бы вы заказать для меня такие книги: Вольф-Дитрих Раш «Хре­стоматия рассказчика» (изд. Кипенхойер, 1943), Вильгельм фон Шольц «Баллады» (изд. Т. Кнаур, 1943), Фридрих Рек-Маллечевен «Любовные пись­ма за 8 столетий» (изд. Кейль, 1943)? Вероятно, тиражи не слишком велики, поэтому хорошо бы заказать сразу.

Недавно у меня был такой приступ ревматиз­ма, что в течение нескольких часов я не мог само­стоятельно вставать со стула и даже поднимать руку, чтобы поесть. Меня сразу перевели в лаза­рет и сделали прогревание. Сейчас мне стало зна­чительно лучше. Но полностью я не могу от него избавиться с мая месяца. Что, собственно, делают в таких случаях?

9.11.43

...Я очень обрадовался антологии Штифтера, это был сюрприз. Она в основном состоит из фрагментов писем, поэтому для меня почти все внове. Последние 10 дней я живу целиком под впе­чатлением от «Витико», который нашелся в тю­ремной библиотеке (после того, как я намучился с его поисками), причем в таком месте, где я и не мог предположить! Эта книга на 1000 страниц— пробежать которые нельзя, надо читать спокой­но— под силу сегодня, пожалуй, весьма ограни­ченному кругу людей, и поэтому я не знаю, стоит ли рекомендовать ее вам. Для меня же это одна из самых замечательных книг, которые мне вообще известны. При чтении благодаря чистоте языка и целомудрию персонажей тебя охватывает свое­образное ощущение счастья. Вообще говоря, эту книгу надо читать впервые в 14 лет вместо «Битвы за Рим», а потом расти вместе с нею. В одном ряду даже с добротными современными историче­скими романами, скажем Боймер, ее не назовешь. Это книга sui generis.Я бы хотел иметь свой экземпляр, но, наверное, достать ее едва ли воз­можно. До сих пор среди всех известных мне ро­манов подобной силы впечатление произвели на меня только «Дон Кихот» и «Дух Берна» Готхель- фа. С Жан Полем у меня и на этот раз ничего не вышло. Меня не покидает убеждение, что он мане­рен и тщеславен. Думаю, человеком он был тоже достаточно неприятным.

Как прекрасно путешествовать по литератур­ному морю в поисках нового; удивительно при этом, что после многих годов чтения еще возмо­жны сюрпризы. Может быть, вы поможете мне пережить еще и новые открытия?

Несколько дней назад я получил письмо от Р., за что очень ему признателен. Я с завистью думал о программе фуртвенглеровского концерта, на ко­тором он побывал. Надеюсь, что я не растеряю здесь последних остатков моей техники. Иногда ощущаю настоящий голод по музыкальным вече­рам с трио, квартетом или пением. Ухо жаждет услышать что-нибудь иное помимо криков в этом доме. За 7 месяцев, а то и больше, будешь сыт всем по горло. Но все это ведь в порядке вещей, и я мог бы не говорить вам об этом. И, напротив, нельзя назвать естественным тот порядок вещей, когда у меня, несмотря ни на что, дела идут настоль­ко хорошо, что перепадают кое-какие радости, и при всем том сохраняется хорошее настрое­ние— а потому каждый день я исполнен чувства благодарности...

17.11.43

Когда я пишу эти строки, все семейство Ш. слушает в этот покаянный день си-минорную мес­су [Баха]. Вот уже много лет она неразрывно связана для меня с днем покаяния и молитвы, как «Страсти по Матфею» — со Страстной Пятницей. Я прекрасно помню тот вечер, когда впервые ее услышал. Мне было 18 лет, я только что возвра­тился с семинара Гарнака, на котором он весьма благосклонно обсуждал мою первую семинар­скую работу и заметил, что надеется, что я в свое время защищу диссертацию по истории Церкви. Входя в филармонию, я все еще был переполнен этим, но когда зазвучало «Кирие элейсон», все остальное в тот же миг исчезло. Впечатление бы­ло неописуемым. Сегодня я перебираю одно за другим все воспоминания и радуюсь, что Ш. мо­гут слушать это прекраснейшее для меня из всех баховских произведений...

...Каждый день я имею возможность убеждаться в том, что все люди выполняют свою работу с различным шумом; наверное, это у них от при­роды так...

Сейчас, к вечеру, в доме наступила тишина, и я без помех могу предаваться своим мыслям. Каждый день я имею возможность убеждаться в том, что все люди выполняют свою работу с различным шумом; наверное, это у них от при­роды так. Фортиссимо перед дверью камеры не очень помогает спокойной научной работе.

С большим удовольствием перечитал на про­шлой неделе гётевского «Рейнеке-Лиса». Может быть, и вам было бы приятно вспомнить его...

Первый Адвент, 28.11.43

Хотя неизвестно, как теперь будут доставля­ться письма (и будут ли вообще), мне очень захо­телось написать вам в этот вечер первого Адвен­та. «Рождество» Альтдорфера с изображением Святого семейства около ясель посреди развалин полуразрушенного дома (как мог он, 400 лет на­зад, изобразить все это наперекор всем тради­циям?) особенно отчетливо встает перед глазами. И так тоже можно и должно праздновать Рожде­ство,— может быть, именно это хотел он сказать нам, во всяком случае мы так это понимаем. Я с радостью представляю, что вы, наверное, сидите в кругу детей и празднуете с ними Адвент, как много лет назад с нами. Только теперь все это переживается с большей остротой, потому что никто не знает, надолго ли это.

...Я с радостью представляю, что вы, наверное, сидите в кругу детей и празднуете с ними Адвент, как много лет назад с нами...

Я с дрожью думаю о том, что вам обоим — никого из нас ведь не было с вами — пришлось пережить такие тяжелые минуты в эту ужасную ночь. В голове не укладывается, что в такое время сидишь в тюрьме и ничем не можешь помочь. Я очень надеюсь, что конец действительно близок и не будет дальнейших проволочек. Прошу вас, не беспокойтесь обо мне. Из всей этой истории я выйду с новыми силами.

Вы уже наверняка знаете, что был ожидавший­ся налет неподалеку от нас на Борзиг. Остается только — не очень по-христиански — надеяться, что они не так скоро снова появятся в нашей мест­ности. Приятного было мало, и когда я наконец освобожусь, то сообщу свои предложения — что можно улучшить в таких случаях. Стекла в моей камере, как ни странно, целы, хотя почти везде были выбиты. Там наверняка теперь страшный холод. Поскольку тюремная стена частично обру­шилась, о «движениях» на воздухе пока нечего и думать. Если бы только была возможность узнавать после налетов друг о друге!

В последнее время с интересом читаю «Расска­зы о прошлом» старого историка культуры В. X. Риля. Вероятно, вы его помните. Книга сей­час практически забыта, но читать ее очень при­ятно. Детям также можно читать ее вслух. Наско­лько я помню, у нас было несколько томов Риля, но, кажется, мы уже давно отдали их в какую-то библиотеку.

Было бы очень хорошо, если бы вы как-нибудь принесли мне книгу о суевериях. Здесь вовсю га­дают на картах: будет тревога или нет! Любопыт­но, что в такие беспокойные времена пышно цве­тет суеверие, и многие люди, несмотря ни на что, готовы — хотя бы вполуха — слушать об этом...

17.12.43

Мне, видимо, не остается ничего другого, как на всякий случай написать вам поздравления к Ро­ждеству. Хотя я и считаю невероятным, что меня, возможно, продержат еще и после Рождества, я за прошедшие восемь с половиной месяцев все-таки научился именно невероятное считать вероятным и с sacrificium intellectus принимать то, чего я не могу изменить. Между нами говоря, о sacrificium в полном смысле слова не может быть и речи, a in­tellectus тем временем движется своими путями.

...Хотя я и считаю невероятным, что меня, возможно, продержат еще и после Рождества...

Вы не должны думать, что это Рождество, про­веденное в одиночестве, выбьет меня из колеи, нет, оно просто навсегда займет особое место в ряду самых разнообразных рождественских праздников, отмеченных мной в свое время в Испании, Амери­ке и Англии, а позднее я смогу без стыда и даже с известной гордостью вспоминать об этих днях. Это единственное, чего у меня не отнимешь.

То, что и у вас Рождество омрачено моим пре­быванием в тюрьме, и тем самым отравлены немногочисленные минуты радости, выпадающие вам в такое время, я могу преодолеть лишь уве­ренностью, что и вы будете думать точно так же, как и я, и что мы с твердостью и самообладанием встретим это Рождество, поскольку эти твердость и самообладание есть не что иное, как часть ваше­го духовного наследия, перешедшего ко мне. Мне не нужно говорить, как я рвусь на свободу, как стремлюсь к вам всем. Но за все эти десятилетия вы устраивали для нас несравненные, чудесные рождественские праздники, и благодарные воспо­минания настолько сильны, что могут пересилить своим сиянием одно мрачное Рождество. Лишь в такие времена становится понятным, какое зна­чение имеет обладание прошлым, обладание вну­тренним наследием, не зависящим от превратно­стей жизни и случая. Сознание, что тебя несет ду­ховная традиция, уходящая корнями в глубины столетий, позволяет противопоставить всем пре­ходящим бедам чувство укрытости, вселяющее уверенность. Я думаю, что тот, кто обладает та­кими резервами силы, может не стесняться и бо­лее нежных чувств, охватывающих душу при во­споминании о добром и богатом прошлом,— ведь эти чувства, на мой взгляд, можно отнести к са­мым лучшим и самым благородным человече­ским чувствам. Все горести не могут осилить то­го, кто опирается на ценности, которые не может отнять у него ни один человек.

С христианской же точки зрения Рождество в тюремной камере не должно создавать особых проблем. Вероятно, что здесь, в этом доме многие празднуют Рождество с большей искренностью и большим смыслом, чем там, где праздник этот знают только по названию. То, что горе, страда­ние, нужда, одиночество, беспомощность и ощу­щение вины означают перед Божиим оком нечто совсем иное, чем в глазах людей, что Бог обра­щает свой взор как раз на то место, от которого люди обычно уже отвернулись, что Христос ро­жден в хлеву, ибо не нашлось для него пристани­ща на постоялом дворе,— все это узник понимает гораздо лучше, чем кто-нибудь другой, для него это действительно радостная весть, а вера в нее вводит его в общность христианства, взрываю­щую все пространственные и временные границы, так что тюремные стены теряют всякое значение.

...все это узник понимает гораздо лучше, чем кто-нибудь другой, для него это действительно радостная весть...

В Сочельник я буду думать о вас всех, и мне бы хотелось, чтобы вы верили, что и на мою долю выпадет несколько действительно радостных ча­сов и что мрачные мысли не возьмут надо мной верх...

Как подумаешь об ужасах, постигших в по­следнее время многих людей в Берлине, тогда то­лько понимаешь, что мы должны быть еще благо­дарны. Я думаю, что везде это Рождество будет очень тихое, и дети еще долго будут вспоминать его. Но, может быть, именно тогда и откроется кое-кому, что на деле означает Рождество.

25.12.43

Рождество позади. Оно принесло мне несколь­ко тихих, мирных часов, и многие картины про­шлого встали предо мной. Благодарность за то, что вы и все братья и сестры остались целы и не­вредимы во время тяжелых воздушных налетов, и уверенность в скорой встрече на свободе бы­ли сильнее всех гнетущих мыслей. Я зажег све­чи, присланные вами и М., читал рождествен­скую историю, спел про себя несколько красивых рождественских песен, вспоминал при этом вас и надеялся, что вы после беспокойных недель на­конец наслаждаетесь мирным вечером...

Новый год также принесет много хлопот и бес­покойства, но я верю, что в этот новогодний праздник мы с большей, чем когда-либо, уверенно­стью можем спеть старинную новогоднюю песню и помолиться: «Затвори врата горя,/и пусть там, где лилась кровь,/заструятся потоки радости». Не знаю, о чем более важном мы могли бы еще про­сить, чего еще желать...

14.1.44 

...Я сижу у раскрытого окна, в которое светит почти что весеннее солнце, и необычайное по кра­соте начало года кажется мне хорошим предзна­менованием. По сравнению с прошлым годом этот может быть только лучше.— У меня все хорошо.

Снова могу работать с большой сосредоточенно­стью, с особым наслаждением читаю Дильтея...

20.2.44 

Простите, что в последнее время писал нерегу­лярно. Все откладывал писание писем со дня на день, потому что надеялся сообщить вам что- либо конкретное о моем деле. Если тебе со всей определенностью называют сначала июль 1943 г., а потом — вы сами должны это помнить — сентябрь 1943 г. как крайний срок для завершения дела, а между тем проходит месяц за месяцем, и все ни с места, и если ты к тому же абсолютно убежден, что в ходе процесса, на котором дело бу­дет рассмотрено во всех деталях, все должно очень просто разъясниться, и если, наконец, ты ду­маешь о делах, ждущих тебя на воле, тогда, не­смотря на все старания, терпение и понимание, то­бой овладевает порой такое настроение, когда лучше не писать писем, а некоторое время помол­чать, во-первых, потому что мысли и чувства, не приведенные в порядок, порождают только не­справедливые суждения, а во-вторых, потому что все написанное, пока дойдет до адресата, большей частью безнадежно устаревает. Внутри всегда идет борьба за то, чтобы трезво держаться фак­тов, прогонять из головы все иллюзии и фантазии и довольствоваться имеющимся, ибо там, где не понимаешь внешней необходимости, начинаешь верить в необходимость внутреннюю и невиди­мую. И кроме того, наше поколение уже не может притязать на такую жизнь, которая полностью раскрывается в работе и личной сфере и тем са­мым становится сбалансированным и заполнен­ным целым, что еще было возможно в вашем по­колении. В этом заключается, видно, самое боль­шое лишение, навязанное нам, более молодым, у которых ваша жизнь еще перед глазами. А пото­му, наверное, мы с такой силой воспринимаем всю незавершенность и фрагментарность нашей жизни. Но именно фрагмент и может указать сно­ва на более высокую завершенность, недостижи­мую человеческими силами. Над этим я особенно задумывался, когда узнавал о смерти многих моих лучших учеников. Если даже силой внешних обстоятельств наша жизнь разлетается вдребезги, как наши дома под бомбами, то все-таки хочется видеть замысел и план всего целого, и по крайней мере нужна ясность: из какого материала возво­дилось или должно было возводиться само зда­ние...

2.3.44 

М., наверное, рассказала вам, что я ей в по­следний раз сказал (хотя эта тема, вообще-то, не принадлежит к кругу тем наших разговоров), что из-за уменьшения рационов с едой здесь стало несколько хуже и поэтому у меня иногда бывает чувство голода, а это безусловно связано и с тем, что во время гриппа я несколько дней почти ниче­го не ел. Теперь вы снова снабдили меня всем не­обходимым; признаюсь, что мир порой выглядит несколько иначе, когда в желудке что-нибудь есть, й что работа идет тоже веселее. И все-таки меня мучит мысль, что я еще и объедаю вас, у которых столько хлопот за день, ведь силы вам теперь ну­жнее, чем мне. Снова наступил март, а вы так еще никуда не выехали...

...но кто вообще подозревает, что делалось, что достигалось в прошлом столетии, то есть нашими дедами, и сколько уже утрачено из того, о чем они знали...

«История Академии» Гарнака произвела на меня сильное впечатление, отчасти отрадное, от­части тоскливое.

Сегодня так мало людей, ищущих еще душев­ных и духовных связей с XIX и XVIII веками; му­зыка стремится к обновлению за счет XVI и XVII веков, теология — за счет времен Реформации, фи­лософия— за счет Аквината и Аристотеля, совре­менное мировоззрение — за счет древнегерманского прошлого, но кто вообще подозревает, что делалось, что достигалось в прошлом столетии, то есть нашими дедами, и сколько уже утрачено из того, о чем они знали! Я думаю, что однажды люди будут поражены продуктивностью этого времени, столь презираемого в наши дни и столь мало известного.

Не могли бы вы мне достать «Мировоззрение и анализ человека со времени Ренессанса и Рефор­мации» Дильтея?

26.4.44 

Вторая весна, которую я провожу в камере, все-таки отличается от прошлогодней. Все впечат­ления тогда были свежими, живыми, лишения и радости переживались с большей силой. Тем временем пришло то, что я никогда не счел бы возможным — привычка, и вопрос только, что во­зьмет верх — отупение или обостренность вос­приятия; думаю, что в разных областях будет по- разному. Вещи, восприятие которых притупилось, быстро улетучатся из памяти, они безразличны; другие же, напротив, сознательно или бессознате­льно перерабатываются в душе, их не забудешь, из сферы сильных переживаний они перешли в другую, отлились в форме четких знаний, прин­ципов и планов, в таком виде они сохранят свое значение для будущей жизни. Большая разница, сидишь ли в тюрьме один месяц или один год, ведь тогда получаешь не просто сильное или инте­ресное впечатление, но и вбираешь в себя огром­ную, совершенно новую жизненную область. Тем не менее, я думаю, что необходимы известные внутренние предпосылки для того, чтобы ассими­ляция этой жизненной сферы протекала без вреда, и мне кажется, что очень молодым людям длите­льное заключение чрезвычайно опасно в отноше­нии их внутреннего развития. Натиск впечатлений настолько силен, что грозит многое смести. Я вам очень признателен за ваши регулярные посеще­ния, письма и посылки, которые во многом облег­чили мне жизнь, а радость от каждого привета была с первого раза всегда велика и всегда побу­ждала ещё полнее использовать время моего пре­бывания здесь... Не могли бы вы попытаться до­стать мне новую книгу Ортеги-и-Гассета «Сущ­ность исторических кризисов», а если возможно, то

и предыдущую — «История как система», и потом «Британскую империю и США» X. Пфеффера? Надеюсь скоро увидеться с вами снова. С сердечным приветом

ваш благодарный Дитрих.

9 апреля 1945 казнён в концлагере Флоссенбюрг (Бавария). Накануне казни Бонхёффер сказал: «Это конец, но для меня — начало жизни».

Врач концлагеря Флоссенбюрг вспоминал:

    Через полуоткрытую дверь помещения барачной постройки… я видел пастора Бонхёффера, опустившегося на колени в сокровенной молитве пред Господом Богом. Самоотверженный и проникновенный характер молитвы этого очень симпатичного человека сильно потряс меня. И на месте самой казни, произнеся краткую молитву, он мужественно взошел по лестнице к виселице… За всю мою почти 50-летнюю врачебную деятельность я не видел человека, умиравшего в большей преданности Богу.

В апреле 1945 были казнены и родственники Бонхёффера, участвовавшие в заговоре — брат Клаус и муж сестры Ганс фон Донаньи, оба юристы по профессии.

.

Авторизуйтесь, чтобы получить возможность оставлять комментарии
Яндекс.Метрика
2011-2016 © LutheranWorld.RU Все права защищены. Использование материалов публикаций возможно только при наличии открытой гиперссылки на сайт LutheranWorld.RU в начале публикации