A+ A A-

Дитрих Бонхёффер Часть 2 Гражданское мужество?

Оцените материал
(1 Голосовать)

Что, собственно, прячется за жалобами на от­сутствие гражданского мужества? За эти годы мы стали свидетелями храбрости и самопожертвова­ния, но нигде не встречали гражданского муже­ства, даже в нас самих.

Слишком наивно было бы психологическое объяснение, сводящее этот недо­статок просто к личной трусости. Корни здесь со­всем иные. За долгую историю нам, немцам, при­шлось познать необходимость и силу послуша­ния. Смысл и величие нашей жизни мы видели в подчинении всех личных желаний и мыслей дан­ному нам заданию. Глаза наши были уставлены вверх, не в рабском страхе, но в свободном дове­рии, видевшем в выполнении задачи свое ремесло, а в ремесле — свое призвание. Готовность следо­вать приказанию «свыше» скорее, чем собственно­му разумению, проистекает из частично оправ­данного недоверия к своему собственному сердцу. Кто отнимет у немца, что в послушании, при исполнении приказа, в своем ремесле он всегда показывал чудеса храбрости и самоотвержения. Но за свою свободу немец (где еще на свете говорено о свободе с такой страстью, как в Германии, со времен Лютера и до эпохи идеалистической фи­лософии?) держался для того, чтобы освободи­ться от собственной воли в служении целому. Ра­боту и свободу он воспринимал как две стороны одного дела. Но благодаря этому он и просчи­тался; он не мог представить, что его готовность к подчинению, к самоотвержению при выполне­нии приказа смогут использовать во имя зла. Как только это произошло, само его ремесло, его труд оказались сомнительными, а в результате зашата­лись все нравственные устои немца. И вот выясни­лось, не могло не выясниться, что немцу не хвата­ло пока решающего, главного знания, а именно: знания необходимости свободного, ответственно­го дела, даже если оно идет против твоего ремесла и полученного тобой приказа. Его место заступи­ли, с одной стороны, безответственная наглость, а с другой — самопожирающие угрызения сове­сти, никогда не приводившие к практическому ре­зультату. Гражданское же мужество вырастает только из свободной ответственности свободного человека.

Гражданское же мужество вырастает только из свободной ответственности свободного человека.

Только сегодня немцы начинают откры­вать для себя, что же такое свободная ответствен­ность. Она опирается на того Бога, который тре­бует свободного риска веры в ответственном по­ступке и обещает прощение и утешение тому, кто из-за этого стал грешником.

Об успехе

Нельзя согласиться с мнением, что успех оправдывает дурные дела и сомнительные сред­ства, но тем не менее не следует рассматривать успех как нечто абсолютно нейтральное с этиче­ской стороны. Как ни говори, исторический успех создает почву, на которой только и можно жить в дальнейшем, и еще неизвестно, что является бо­лее оправданным — ополчаться ли этаким Дон Кихотом против нового времени, или, сознавая свое поражение и в конечном итоге примирив­шись с ним, служить новой эпохе. Успех в конце концов делает историю, а Управитель ее через го­ловы мужей — творцов истории всегда претворит зло в добро. Неисторически, т. е. безответственно мыслящие поборники принципов поступают необ­думанно, игнорируя этическое значение успеха, и можно только порадоваться, что мы наконец вынуждены всерьез выяснить свое отношение к этической проблеме успеха. До тех пор, пока успех на стороне добра, мы можем позволить себе роскошь считать успех этически нейтральным. Проблема же возникает в том случае, если успех достигнут дурными средствами. В этой ситуации мы узнаем, что для нашей задачи равно бесполе­зны как теоретическое, созерцательное критикан­ство и несговорчивость (то есть отказ встать на почву фактов), так и оппортунизм (то есть капиту­ляция перед лицом успеха). Ни критиками-ругателями, ни оппортунистами мы не хотим, да и не имеем права быть, наша цель — разделенная ответственность в созидании истории, участие в ответственности от случая к случаю и в каждое мгновение, участие в качестве победителя или по­бежденного.

Ни критиками-ругателями, ни оппортунистами мы не хотим, да и не имеем права быть...

Тот, кто не позволяет никаким собы­тиям лишить себя участия в ответственности за ход истории (ибо знает, что она возложена на него Богом), тот займет плодотворную позицию по от­ношению к историческим событиям — по ту сто­рону бесплодной критики и не менее бесплодного оппортунизма. Разговоры о героической гибели перед лицом неизбежного поражения по сути своей весьма далеки от героизма, поскольку им недостает взгляда в будущее. Последним ответ­ственным вопросом должен быть не вопрос, как мне выбраться из беды, не запятнав репутации ге­роя, но вопрос, как жить дальше следующему по­колению. Плодотворные решения (даже если они на какой-то период приносят унижение) могут ис­ходить только из такого вопроса, исполненного ответственности перед историей.

Последним ответ­ственным вопросом должен быть не вопрос, как мне выбраться из беды, не запятнав репутации ге­роя, но вопрос, как жить дальше следующему по­колению

Короче говоря, гораздо легче выстоять в каком-либо деле, опи­раясь на тот или иной принцип, чем взяв на себя конкретную ответственность. Безошибочный ин­стинкт всегда подскажет молодому поколению, какими побуждениями руководствовались в том или ином поступке, что было решающим — принцип или живая ответственность, ибо от этого зависит его будущее.

О глупости

Глупость — еще более опасный враг добра, чем злоба. Против зла можно протестовать, его можно разоблачить, в крайнем случае его можно пресечь с помощью силы; зло всегда несет в себе зародыш саморазложения, оставляя после себя в человеке по крайней мере неприятный осадок. Против глупости мы беззащитны. Здесь ничего не добиться ни протестами, ни силой; доводы не по­могают; фактам, противоречащим собственному суждению, просто не верят — в подобных случаях глупец даже превращается в критика, а если фак­ты неопровержимы, их просто отвергают как ни­чего не значащую случайность. При этом глупец, в отличие от злодея, абсолютно доволен собой; и даже становится опасен, если в раздражении, ко­торому легко поддается, он переходит в нападе­ние. Здесь причина того, что к глупому человеку подходишь с большей осторожностью, чем к зло­му. И ни в коем случае нельзя пытаться переубедить глупца разумными доводами, это безнаде­жно и опасно.

...ни в коем случае нельзя пытаться переубедить глупца разумными доводами, это безнаде­жно и опасно...

Можем ли мы справиться с глупостью? Для этого необходимо постараться понять ее сущность. Известно, что глупость не столько интеллек­туальный, сколько человеческий недостаток. Есть люди чрезвычайно сообразительные и тем не ме­нее глупые, но есть и тяжелодумы, которых мо­жно назвать как угодно, но только не глупцами. С удивлением мы делаем это открытие в опреде­ленных ситуациях. При этом не столько создается впечатление, что глупость — прирожденный недо­статок, сколько приходишь к выводу, что в опре­деленных обстоятельствах люди оглупляются или сами дают себя оглуплять. Мы наблюдаем далее, что замкнутые и одинокие люди подвержены это­му недостатку реже, чем склонные к общительно­сти (или обреченные на нее) люди и группы лю­дей. Поэтому глупость представляется скорее со­циологической, чем психологической проблемой.

...глупость представляется скорее со­циологической, чем психологической проблемой...

Она не что иное, как реакция личности на воздей­ствие исторических обстоятельств, побочное пси­хологическое явление в определенной системе внешних отношений. При внимательном рассмо­трении оказывается, что любое мощное усиление внешней власти (будь то политической или рели­гиозной) поражает значительную часть людей глупостью. Создается впечатление, что это прямо-таки социологический и психологический закон. Власть одних нуждается в глупости других.

Власть одних нуждается в глупости других.

Процесс заключается не во внезапной деградации или отмирании некоторых (скажем, интеллектуа­льных) человеческих задатков, а в том, что лич­ность, подавленная зрелищем всесокрушающей вла­сти, лишается внутренней самостоятельности и (более или менее бессознательно) отрекается от поиска собственной позиции в создающейся си­туации. Глупость часто сопровождается упрям­ством, но это не должно вводить в заблуждение относительно ее несамостоятельности. Общаясь с таким человеком, просто-таки чувствуешь, что говоришь не с ним самим, не с его личностью, а с овладевшими им лозунгами и призывами. Он находится под заклятьем, он ослеплен, он поруган и осквернен в своей собственной сущности. Став теперь безвольным орудием, глупец способен на любое зло и вместе с тем не в силах распознать его как зло. Здесь коренится опасность дьяволь­ского употребления человека во зло, что может навсегда погубить его.
Но именно здесь становится совершенно ясно, что преодолеть глупость можно не актом поуче­ния, а только актом освобождения.

...преодолеть глупость можно не актом поуче­ния, а только актом освобождения...

При этом, од­нако, следует признать, что подлинное внутреннее освобождение в подавляющем большинстве слу­чаев становится возможным только тогда, когда этому предшествует освобождение внешнее; пока этого не произошло, мы должны оставить все по­пытки воздействовать на глупца убеждением. В этой ситуации вполне очевидна тщетность всех нашей усилий постичь, о чем же думает «народ» и почему этот вопрос совершенно излишен по от­ношению к людям, мыслящим и действующим в сознании собственной ответственности. «Начало мудрости — страх Господень» (Пс 110, 10). Пи­сание говорит о том, что внутреннее освобожде­ние человека для ответственной жизни перед Бо­гом и есть единственно реальное преодоление глу­пости.

Кстати, в этих мыслях о глупости все-таки со­держится некоторое утешение: они совершенно не позволяют считать большинство людей глупцами при любых обстоятельствах. В действительности все зависит от того, на что делают ставку прави­тели — на людскую глупость или на внутреннюю самостоятельность и разум людей.

Презрение к человеку?

Велика опасность впасть в презрение к людям. Мы хорошо знаем, что у нас нет никакого права на это и что тем самым наши отношения с людь­ми становятся абсолютно бесплодными. Вот не­сколько соображений, которые помогут нам избе­жать этого искушения. Презирая людей, мы пре­даемся как раз основному пороку наших против­ников. Кто презирает человека, никогда не смо­жет что-нибудь из него сделать.

Кто презирает человека, никогда не смо­жет что-нибудь из него сделать.

Ничто из того, что мы презираем в других, нам не чуждо. Как ча­сто мы ждем от других больше, чем сами готовы сделать. Где был наш здравый смысл, когда мы размышляли о слабостях человека и его падкости на соблазны? Мы должны научиться оценивать человека не по тому, что он сделал или упустил, а по тому, что он выстрадал. Единственно пло­дотворным отношением к людям (и прежде всего к слабым) будет любовь, то есть желание сохра­нять общность с ними. Сам Бог не презирал лю­дей. Он стал человеком ради них.

Имманентная справедливость

К самым поразительным и неопровержимым открытиям я отношу опыт, что зло оказывается на поверку (и очень часто за удивительно корот­кий срок) глупым и бессмысленным. Этим я не хо­чу сказать, что за каждым преступлением по пятам следует наказание. Я имею в виду, что прин­ципиальный отказ от божественных установле­ний якобы в интересах самосохранения человека на земле идет вразрез с подлинными интересами этого самосохранения. Этот опыт можно истол­ковывать по-разному. Но во всяком случае одно не вызывает сомнения: в совместной жизни людей существуют законы, которые сильнее всего того, что пытается встать над ними, а потому игнори­ровать эти законы не только неверно, но и нера­зумно. Отсюда становится понятным, почему аристотелианско-томистская этика возводит бла­горазумие в одну из кардинальных добродетелей. Вообще благоразумие и глупость нельзя считать этически нейтральными, как это хотела бы нам внушить неопротестантская этика убеждения (Ge- sinnungsethik). В полноте конкретной ситуации среди содержащихся в ней возможностей умный человек сразу распознает непроходимые границы, устанавливаемые любой деятельности вечными законами человеческого общежития; распознав их, разумный человек действует в интересах добра, добрый — в интересах разума.

Естественно, что нет ни одного сколько- нибудь важного в историческом плане деяния, ко­торое не преступило бы в свое время границ этих законов. Коренное различие состоит в том, что это нарушение установленных границ рассматри­вается либо как принципиальная их отмена и тем самым подается как своего рода право, либо остается в сознании как неизбежная вина, загла­дить которую можно лишь скорейшим восстанов­лением и соблюдением закона и его границ. Не всегда следует говорить о лицемерии, когда за цель политических действий выдается установле­ние правопорядка, а не голое самосохранение. Уж так устроен мир, что принципиальное уважение последних законов и прав жизни благоприят­ствует и самосохранению и что эти законы допу­скают лишь краткое, неповторяющееся, необхо­димое в конкретном случае нарушение, рано или поздно карая со всесокрушающей силой того, кто необходимость возводит в принцип и таким обра­зом утверждает собственный закон. Имманентная справедливость истории награждает и казнит только деяние, сердца же испытывает и судит веч­ная божественная справедливость.

Авторизуйтесь, чтобы получить возможность оставлять комментарии
Яндекс.Метрика
2011-2016 © LutheranWorld.RU Все права защищены. Использование материалов публикаций возможно только при наличии открытой гиперссылки на сайт LutheranWorld.RU в начале публикации